«Детство, уже не самое раннее, — не столь умилительное. Оно отчетливее и ближе: картины в нем не такие чарующие и не такие туманно-величавые. Но, как и то первое, удивленное узнавание простых вещей мира в самом далеком детстве, на руках у няньки, — так же поражают и первые мысли, уходящие дальше взгляда, первое чувство вечной непостижимости, столкновение со стеной, которую мы, возможно, сможем переступить лишь после конца…»...

Квартира инженера Ипполита Васильевича Вожжина. Просторная гостиная. Слева, в глубине, — вход в коридор, частично скрытый ширмами. Напротив — две двери: левая ведет в залу и кабинет Вожжина, правая — в приемную и прихожую. Эта часть также отгорожена ширмами. В правой стене, ближе к зрителю, — небольшая дверь в комнаты друга Вожжина, Михаила Арсеньевича…...

«За что Ивана Ивановича любила молодежь? К нему льнули все, и не только самые зеленые слушатели его лекций по искусству, но талантливые, уже признанные литераторы и художники „из молодых“. Он был прост, спокоен, ровен, и всегда у него было почему-то весело. Должно быть, потому, что он сам нисколько не старался играть в „молодого“ (хотя мог бы: ему и пятидесяти не стукнуло): а напротив, мягко настаивал на том, что „его времена другие“; но интересовался современностью с такой искренней приятной лаской, что и глядеть на него было приятно…»...

Тонкие бледные виноградные усики щекотали Нюре лицо. Она неловко скривилась, с досадой оторвала один — так, что дрогнули широкие листья и уже завязавшиеся плоды, крошечные гроздья, — но позы не изменила. В беседке стояла невыносимая духота. Солнце желтовато-белыми пятнами падало на скамью, где лежала Нюра, на ее светлое ситцевое платье и на наряд смуглой Маргариты, такой нарочито кокетливый…...

«– Миша, Володя, Виктор! Опять будете докучать Боре? Да сколько же можно — никакого терпения не напасёшься!
Ольга Александровна подхватила Борю и усадила рядом с собой на скамейку. Боря надрывался от плача.
А остальные мальчишки окружили их плотным кольцом и наперебой требовали, чтобы Ольга Александровна отдала им Борю…»...

«Тишина. Такая тишина, что и кузнечики замирают в густой ярко‑зеленой траве, а птицы пролетают над парком бесшумно, без единого крика. Вдали, там, где деревья расходятся, открывается долина — синяя, сизая, дымчатая, легкая, словно за ней уже начинается край света. Над долиной — белые облака; облака и над парком, и над домом, но небо все равно кажется бесконечно высоким: долина слишком глубоко внизу, и взгляд уходит до самого горизонта, до края света. Дмитрий Васильевич Шадров смотрел на полосатую маркизу террасы, собранную складками, на белесое небо над туманной долиной и над близкими кудрявыми, темно‑зелеными деревьями парка…»...

«В саду, в беседке, сидели две молодые девушки, почти девочки. Была очень ранняя весна, деревья стояли еще совсем голые, трава показывалась кое-где по краям дорожек, – но в воздухе уже веяло настоящим теплом. Сквозь обнаженные ветви лип и акаций светлело высокое, бледное небо. На юге, в Малороссии, март часто бывает теплым, как май…»...

Из густого петербургского тумана «декадентская мадонна» Зинаида Гиппиус (1869—1945) соткала свой мистико-социальный роман о прекрасном Юруле – аристократе, который живет ради себя и удовольствий.

Обаятельный герой отлично умеет «играть в любовь» и подстраивать мораль под собственную выгоду. Пока демоны революции только набирают силу, а роскошные гостиные жадно впитывают шепот своих нервных постояльцев, у него есть еще немного времени, чтобы тоже осознать себя «чертовой куклой» в чьих-то руках…
...

«Сидели сегодня вечером на балконе, у нас на даче, и мирно разговаривали о предстоящем путешествии „в страну раскольников“. Молодой профессор В., отчасти знакомый с теми местами, сказал…»...

«…С детства я была своенравной и несгибаемой. Иначе, пожалуй, мне бы и не удалось выжить: будь я тихой да покорной, не умея защитить себя, меня, может, давно уже не было бы на этом свете. Я ведь из “казённых” — из Воспитательного дома, а таким детям, пока подрастут, приходится многое пережить. Совсем малышами их отправляют в деревни неподалёку от Петербурга, чаще к чухнам; хорошо ещё, если попадётся заботливая кормилица, а у другой и своих пятеро — когда уж ей думать о чужом ребёнке…»...

«По широким, мертвым линиям Васильевского острова гулял ветер. Керосиновые лампочки в фонарях мигали и совершенно не светили. При мерцании поздней мартовской зари можно было рассмотреть обледенелые куски серого снега посередине улиц и мокрые, узкие тротуары. В домах, несмотря на ранний час, окна чернели неосвещенные. И дома здесь были ветхие деревянные, большею частью серые, с мезонинами. Только у самого Малого проспекта возвышался громадный пятиэтажный дом, который, среди плоских строений вокруг, казался еще выше – и удивительно было, кому это вздумалось выстроить его на такой дальней линии…»...

Медики не дают мне возможности работать в эти дни. Очень неприятно, что они этого не разрешают! Что же с нами случится? К тому же, крайне скучно просто лежать и ничего не делать. Поэтому я решил записать, как все это произошло. Сейчас я как будто стою на пороге новой жизни. Завершу обучение – и все проблемы будут позади! Возможно, меня оставят работать в университете, затем отправят за границу, ведь многие профессора считают меня талантливым в области политической экономии....

«До поднятия занавеса слышен далекий и редкий звон колокола. Лесная глушь. Гладкое, плоское, светлое озеро, не очень большое. У правого берега, поросшего камышом, поляна, дальше начинается темный лес. На небе, довольно низко, но освещая тусклым, немного красноватым светом озеро и поляну, стоит ущербный месяц. Рой русалок, бледных, мутных, голых, держась за руки, кругом движется по поляне, очень медленно. Напев их тоже медленный, ровный, но не печальный. Он заглушает колокол, который звонит все время, но когда русалки умолкают на несколько мгновений – он гораздо слышнее. Не все русалки пляшут: иные, постарше, сидят у берега, опустив ноги в воду, другие пробираются между камышами…»...

«Писал любовные мемуары. Бросил. Все какие-то случайные анекдоты, короткие. А ведь бывало же посерьезнее? Попробуем. И чтоб краткостью не соблазняться, но чтоб не надоедали и подробности, а писать искренно и старательно. Долгих подступов к истории тоже не побоюсь…»...

В ночь на Чистый понедельник купец Родион Яковлевич Глебов вернулся в родной город после поездки в Москву. Он намеревался попасть домой к Масленице, но опоздал. Несмотря на неприязнь к шумной масленичной Москве, он остался там, чтобы завершить дела. Теперь, удовлетворённый результатами поездки, Глебов возвращался домой. Внешне его удовлетворение не проявлялось: взгляд оставался строгим, брови слегка нахмурены. Одет он был аккуратно и по-русски, без излишеств, но и без небрежности: высокие сапоги и тёплый картуз. Его худощавое, тёмное лицо с длинной стальной бородой напоминало лик старинной иконы....

«– Миша, Володя, Виктор! Будете вы у меня обижать Борю? Ведь это же терпения никакого не хватит!Ольга Александровна схватила Борю и посадила около себя на скамейку. Боря ревел во все горло.Остальные мальчуганы столпились вокруг и требовали, чтобы Ольга Александровна выдала им Борю…»...

В ночь на Чистый понедельник купец Родион Яковлевич Глебов вернулся в родной город после пребывания в Москве. Он планировал прибыть домой к Масленице, но немного опоздал. Хотя московская масленичная суета и шум ему были неприятны, он преодолел своё отвращение, остался, чтобы завершить необходимые дела, и теперь возвращался удовлетворённым. Однако его удовлетворение никак не проявлялось внешне: у него сохранялся строгий взгляд, а брови были слегка нахмурены. Он одевался по-русски, избегая как излишней нарядности, так и небрежности: носил высокие сапоги и тёплый картуз. Его худощавое, тёмное лицо, украшенное длинной бородой стального оттенка, напоминало старинный образ....

«Осенью мачеха объявила, что я поступаю в пансион г-жи Ролль.Я всегда училась дома, к шестнадцати годам знала приблизительно то же, что знают все барышни моего возраста, но долговязый дядя Эдя, брат покойного отца, внушил мачехе, что я должна иметь диплом. Дядя Эдя приезжал к нам в Москву редко, притворялся дельцом и во всем решительно знатоком, меня терпеть не мог, а мачеха его уважала и слушалась. Каждый раз после отъезда дяди она становилась строгой, хотя и ненадолго…»...

«По неровной дороге, мимо сжатых полей, шли два студента и вяло разговаривали. Один был повыше и поплотнее, в короткой серой тужурке, другой – маленький, немного кривобокий, чернокожий и в пальто…»...

Зинаида Гиппиус – русская писательница, поэтесса и драматург, одна из ярчайших представительниц Серебряного века.
«Чертова кукла» и «Роман-царевич» – первые две книги условной трилогии, отражающей философские и политические взгляды писательницы после революции 1905 года.
Обе книги обладают полностью самостоятельными сюжетами и могут читаться по отдельности.
«Чертова кукла» – первый роман трилогии, задуманной Гиппиус после революции 1905 года и призванной отразить ее философские и политические взгляды.
Главный герой романа, молодой и обаятельный студент Юрий Двоекуров, он же Юруля, живет в свое удовольствие – ходит на занятия, играет в карты, заводит романы – и совершенно не заботится о завтрашнем дне. Многим непонятен его образ жизни, циничное и эгоистичное поведение юноши вызывает у окружающих неприязнь, но в то же время притягивает и завораживает их. «Чертова кукла» – такое прозвище получает Юруля. Человек без бога, без будущего…
Третий роман трилогии так и не был завершен, в данное издание вошли первые две части – «Чертова кукла» и «Роман-царевич»....

«Восемь лет прошло – целых восемь лет! А Вике искренно казалось, что этих восьми лет совсем не было.

Так же пахнет геранью и кухней в маленьком домике за оградой Спасо-Троицкого монастыря, так же обедают они в зальце с окнами в палисадник, и мать с отцом совсем такие же. Старообразные, тихие, всему, чего не понимают, раз и навсегда покорившиеся. Без злобы и без особенной доброты, а просто…»...

В произведении рассказывается история горничной Паши, для которой Зинаида Гиппиус сохранила подлинное имя. Автор год за годом описывает биографию героини: девочки, девушки, женщины, выросшей в приюте и живущей обычной по меркам того времени жизнью....

«Двери на балкон были открыты, на улице светило яркое осеннее солнце и казалось весело и тепло. По моим расчетам, прошел уже час и три четверти, а между тем господин Тома и не думал уходить. Неужели он еще будет спрашивать географию?..»...

«Один из вечных, так называемых „проклятых“ вопросов – разумеется, вопрос о личности. О личности и коллективе, о их взаимоотношении. Стремясь к таинственному синтезу, они постоянно сближаются, но сближение оканчивается ничем: или коллектив съедает личность и остается один, или, наоборот, личность уничтожает коллектив и тоже остается одна. Так мы вечно и хромаем на которую-нибудь ногу…»...

«Есть уютный и милый городок недалеко от Киева. В Малороссии. Все равно как он называется, но известно, что там живут и хорошие, и дурные люди, и счастливые, и несчастные – совершенно, как во всяком другом городе…»...

«Повсюду пошла такая чепуха, так все завертелось и перепуталось, что никто ничего не понимает. Слова – совершенно утратили свой первый смысл. Произнесешь какое-нибудь, и надо спросить: а что вы под этим разумеете? Я – то-то и то-то. Условимся сначала…»...

В центре сюжета — две женщины, Марина и Катерина, которые не знают о существовании друг друга и никогда не встретятся. Их разделяют горы, долы, годы и десятилетия, язык, народ, земля....

«С тех пор, как русскому языку меня учит тетя Зина, я очень полюбила писать и вовсе не делаю ошибок. Я или переписываю что-нибудь, или так записываю, что у нас случается. Теперь мы с тетей не занимаемся, потому что на даче надо отдыхать. Я бегать не люблю, сижу пишу или раскрашиваю, если только Таня не мешает и не зовет с собой играть…»...

Повествование ведётся от лица маленькой девочки, которая описывает свою жизнь....

«С тех пор как русскому языку меня учит тетя Зина, я очень полюбила писать и вовсе не делаю ошибок. Я или переписываю что-нибудь или так записываю, что у нас случается. Теперь мы с тетей не занимаемся, потому что на даче надо отдыхать. Я бегать не люблю, сижу – пишу или раскрашиваю, если только Таня не мешает, не зовет играть. Она всегда сердится и плачет, если я нейду. Ей надо уступать, она маленькая: ей только восемь лет. Мама тоже сердится, что я все в комнате: я очень толстая, и она говорит – я еще больше потолстею, если не буду бегать. А вот сама мамочка целый день лежит на балконе, читает книжки и все-таки не толстеет. Мы с Таней заберемся иногда на кушетку, играем с ней. Говорим: „Ты у нас, мамочка, ленивенька“. Она ничего, смеется…»...